Как развивается жизнь человека, который перенес тяжелую болезнь? И развивается ли она вообще? Как часто можно услышать о том, что человек, перенесший, например, инсульт, становится «камнем» на шее семьи. Жестко? Может быть. Но такова реальность.

Мало кто после перенесенного инсульта обращается в реабилитационный центр, и это прореха на штанах наших общества и здравоохранения. Почему? Потому что народ просто не знает, что так можно, потому что авось само пройдет, и еще много всяких «потому».

В эфире радио «Медиаметрикс. Владивосток» заведующий отделением медицинской реабилитации реабилитационного центра Клиники лечения боли города Уссурийска Анатолий Галишников рассказал, что к чему, сообщает DEITA.RU.

Каково поле вашей деятельности?

Реабилитация – это не как таковое лечение, это адаптация пациента с определенным дефектом после определенного заболевания к жизни. То есть у нас нет как такового медикаментозного лечения, да его и быть не должно. Задача врача – чтобы пациент выжил, а наша задача – его адаптировать. Мы работаем с помощью лечебной физкультуры, эрготерапевта, адаптационных занятий, занятий с логопедом. То есть мы стараемся максимально восстановить утраченную функцию упражнениями. Если функцию восстановить невозможно, мы стараемся адаптировать пациента к своему дефекту, чтобы даже при наличии этого дефекта он мог быть максимально независимым, чтобы ему требовалась минимальная ассистенция. Важно, чтобы пациент мог жить комфортно для себя и для своих родственников. Это очень важно, потому что, когда у тебя лежачий пациент дома, это кардинально меняет качество жизни даже родных. И они нам бывают благодарны элементарно за то, что пациент может присаживаться.

Какие методы и процедуры вы используете?

Мы стараемся и врачей, и родственников, и пациентов убедить в том, что реабилитация должна быть активным процессом. Раньше, когда у нас этого направления не было, все считали, что можно просто пить таблетки и все будет постепенно восстанавливаться, что якобы какие-то препараты улучшат кровообращение в каком-то участке мозга и все станет хорошо. На Западе уже давно от этой идеи отказались. Чтобы функцию восстановить, нужно упражняться. Например, пациент после инсульта или какой-то перенесенной травмы, как маленький ребенок, с утраченной функцией. Чтобы эту функцию восстановить, мы же не кормим детей таблетками. Они занимаются. Например, если парализована рука, то нужны занятия с эрготерапевтом. Это специалист, занимающийся адаптацией в быту. Мы учим пациентов с парализованной рукой завязывать шнурки. Есть специальное приспособление для этого – можно завязать шнурок, даже если рука полноценно не работает. Есть приспособление, чтобы парализованной рукой застегнуть пуговицу. Пациент может быть более-менее независим.

Есть логопед, который учит пациента говорить. Может быть не полноценно, но хотя бы «да» и «нет», чтобы он мог изъясняться. И, конечно, лечебная физкультура, чтобы научить сидеть, держать голову, правильно ходить, ходить по прямой местности, по лестнице.

Это три основных звена. И немаловажен, конечно, вклад медицинского клинического психолога, потому что, чтобы пациента направить на реабилитацию, нужно и его, и родственников убедить, что это нужно. Мы столкнулись с такой проблемой в Уссурийске: приходят пациенты после только что случившегося инсульта - это максимально хороший реабилитационный потенциал, высок в период первого года после случившейся ситуации, потом уже складывается патологический стереотип и ничего не сделаешь – так вот они приходят, мы пытаемся их убедить, что надо заниматься. Родственники начинают возмущаться и говорить, что не могут возить. Мы просим их понять, что сейчас немного их времени – и у них на руках не останется тяжелый инвалид. Это крайне тяжело.

И задача психолога объяснить: да, тебе будет сложно, возможно ты будешь заниматься всю жизнь. Потому что с некоторыми дефектами мы вынуждены заниматься каждый день. Например, особенность инсультного пациента в чем: когда происходит инсульт, повышается тонус в конечностях, в определенной группе мышц, и это требует ежедневных упражнений по расслаблению.

У нас есть разработанные программы в интернете, то есть пациент может зайти и посмотреть, сколько и как он должен заниматься, там все показано.

Насколько психологически докторам сложно работать с пациентами с дефектами?

Вообще, чтобы работать в сфере медицины в Российской Федерации, нужно быть психологически устойчивым. Мы все прошли школу государственных учреждений, многие из нас дежурили, поэтому нас уже ничем особо не напугаешь.

В реабилитации есть такое понятие как мультидисциплинарный подход. То есть я координирую, и дальше пациент идет к специалистам. Вот им больше тяжело, потому что я пациента вижу на определенном этапе. Ежедневно, когда я его встречаю, я координирую определенные позиции в плане лечения. А вот процесс занятий идет с нашими специалистами.

Тяжело эрготерапевтам, которые по часу сидят и пытаются пациенту что-то объяснить, а он начинает на них кричать. Тяжело психологу, потому что она тоже час занимается и, если все нормально, то хорошо, а если не нормально, то там пациенты после инсульта, у которых, помимо физического, очень развит эмоциональный дефект, могут плакать, материться. Бывает, когда речь полностью нарушается, первое что появляется во время занятий, это маты. Он даже не со зла. Вот он разговаривает с психологом, и единственное, что летит, - маты.

Инструкторам ЛФК тоже тяжело, потому что они сталкиваются со слезами, с обидами, потому что они должны заставлять. Да, мы заставляем пациентов, мы с ними не сюсюкаемся и не говорим: «Ну, не получилось, ладно, завтра получится».

Я как доктор к этому привык, потому что работал долго в инсультном отделении. Мы там видели всё. Тогда еще не было нормального инсультного отделения, реабилитации – не было ничего. Это было достаточно жутко. Сейчас, конечно, все благополучнее, хотя есть некоторые нюансы.

 

Реабилитация

 

С какими заболеваниями вы пациентов не берете?

У нас есть четкий министерский приказ, в котором прописано, с какими заболеваниями мы не можем брать пациентов на реабилитацию. Это, как правило, пациенты с тяжелыми формами эпилепсии, которые могут во время упражнений упасть, разбиться, и дефект будет еще больше. Мы не берем пациентов с определенными психическими заболеваниями, потому что они могут галлюцинировать и навредить и себе, и окружающим. Не берем с активными формами туберкулеза, при некоторых соматических заболеваниях и тех, которые сами не хотят проходить реабилитацию.

С какими проблемами вы сталкиваетесь в работе?

Мы открыли наш реабилитационный центр и попытались наладить контакт с поликлиниками Уссурийска и с их руководством, чтобы пациентов, как положено, к нам направляли. Но почему-то поликлиники считают, что этого делать не нужно, что они самостоятельно справятся. И мы работаем уже с ноября 2017 года, за это время у нас не было ни одного пациента, направленного поликлиникой. Во Владивостоке в этом плане, конечно, лучше. Тут врачи правильно информированы, здесь хорошая маршрутизация. В городе великолепный центр реабилитации ДВФУ. Мы пытаемся взять на себя север, но пока беда в том, что те лечебные учреждения, которые должны направлять к нам, считают, что это ненужно.

Если пациента проинформировать, что ему не надо таблетки пить, а нужно просто заниматься, то врач ему уже не так необходим. И врачи просто боятся потерять определенную степень финансирования. Каждый пациент – это страховой случай в системе обязательного медицинского страхования. Каждое обращение пациента – это определенные финансы.

Так может нужно тогда проводить беседы с врачами, ведь это здоровье и жизнь человека и его семьи?

Мы беседовали с врачами. Мы понимаем, что они тоже хотят жить. Поэтому мы не делаем каких-то санкций в эту сторону. Мы стараемся мирно уживаться.  

Мы информацию размещаем: в Уссурийске – это рекламные баннеры, реклама на радио. Мы всё, что можем, делаем со своей стороны. Но мы не заставим поликлинику думать по-другому.

Мы хотим, чтобы пациенты в случае чего знали, куда идти. Если мы сможем, безусловно, мы окажем помощь. Мы не делаем чудес, я не машу волшебными палочками, не отращиваю руки и ноги и не заставляю людей подниматься. Реабилитация – это тяжкий труд. Для всех. Но у того, кто хочет, эффект будет. Может быть не стопроцентный, может быть не у всех. Но если не пытаться, ничего не получится.  

Анатолий, вы упоминали про таблетки. Получается, что на реабилитации они совсем не нужны?

На реабилитации нужны таблетки. Смотрите, какие препараты нужны пациенту с инсультом? Инсульт – это следствие какого-то терапевтического заболевания: гипертоническая болезнь, сахарный диабет, атеросклероз сосудов, нарушение сердечного ритма, некоторые гематологические заболевания. То есть, если инсульт случился, значит, где-то есть определенная проблема. И препараты нужны, чтобы эту проблему скорректировать. Но действие препаратов, которые якобы улучшают мозговое кровообращение, нигде в мире не доказано. В России же их используют. Почему-то так. В любой другой стране препараты, влияние которых на организм не доказано, не используют, там очень жесткая система контроля.

Многим кажется, что наше здравоохранение – это просто полечиться. Во многих других странах здравоохранение направлено на то, чтобы снизить на него расходы, предпринимая превентивные меры. Есть препараты, регулярно принимая которые человек значительно сокращает риск инсульта. Иногда пациенты с инсультами, которых мы видим, - это те, кто не принимал, неправильно принимал, не хотел принимать препараты.

Инсульт – это крайне инвалидизирующее заболевание. Оно выбивает из социума и пациента, и родственников. Получается, государство «теряет» и человека, с которым это случилось, и то работающее население, которое начинает за ним ухаживать. Плюс, оплата инвалидности, то есть социальных пособий. Поэтому, конечно, государство заинтересовано в том, чтобы эти расходы максимально снизить.

Возможно ли, что в России когда-нибудь устаканится система, когда люди будут предпринимать меры, чтобы не допустить заболевание, а не идти в больницу, когда оно уже развилось? Кроме того, у нас ведь бабушки и дедушки выискивают, бывает, несуществующие заболевания и ходят в поликлиники, чтобы это все лечить.

Нужно, чтобы прошла смена поколений. Потому что бабушки и дедушки – это «дети» Советского Союза. Пройдет время, и система адаптируется. Ведь любая система должна совершенствоваться, в том числе и система здравоохранения. Наши бабушки и дедушки ведь ходят в поликлиники по большей части потому, что им нечем заняться. Возможно, если бы все было правильно организовано в этой стезе, то были бы дома престарелых. Не постыдно отправить родственника в дом престарелых, чтобы он чем-то был там занят. Но не в наши дома престарелых, которые показывают, где ужасные условия, четыре человека в палате, а в нормальные, которые были бы, как садики для пожилых людей. Потому что они, когда уже не работают и сидят дома, начинают от безделья сходить с ума. Потому что безделье ведет к распаду, это деградация. Бабушек уже не переубедишь, у них строгий стереотип: так, сегодня иду в поликлинику к терапевту, в четверг – к кардиологу, в пятницу еще к кому-нибудь, а если мне будет скучно ночью, я вызову скорую. Такое тоже, к сожалению, бывает.

Насколько финансово доступна реабилитация?

Сейчас мы работаем по полису ОМС. Реабилитация входит в систему обязательного медицинского страхования. Реабилитационные мероприятия, может быть не в супербольшом объеме, но получить по полису можно.

Почему важно развивать это направление?

Потому что степень инвалидизации должна быть минимальная. Болезнь не должна социально «выбивать» пациента. Он должен восстанавливаться после заболеваний. Так должно быть. Чтобы он не чувствовал себя дефективным, закрытым в своей квартире одиноким человеком. Чтобы, насколько это возможно, он вернулся в социум.

Рано или поздно это случится. Повторюсь, система должна адаптироваться. Потому что государство на это нацелено. Это приоритетное направление в системе здравоохранения.

Влада Золотова